информационное агенство «Экзистенция»


Забытые времена

«Чем больше выпьет комсомолец –
тем меньше выпьет хулиган»

любимый тост лидеров ЦК ВЛКСМ
на комсомольских оргиях

     «Каждое случайное событие есть следствие действия очень многих случайных величин…, – лектор был гнусавый, плешивый и неинтересный, почти вся аудитория тайком дремала. – … и, соответственно, предметом изучения в «теории вероятностей» является изучение вероятностных закономерностей массовых однородных случайных событий». Его крысиные глазки не говорили ничего хорошего тем, кто собирался, не записывая и не изображая интереса на лекциях, попробовать во время сессии сдать ему экзамен по высшей математике с положительной оценкой. Память у математика была отличной, а характер мстительный, и, вероятно, именно на экзаменах этот генератор формул вымещал все свои внутренние комплексы. Девиц он в принципе ненавидел за глупость, может, им не было места в его сердце из-за привязанности к формулам, а может потому, что жил он с мамой и к 47 годам не был ни разу женат. Экзаменационный опыт сдачи именно у этого профессора на предыдущих сессиях показал, что присутствовать на его лекциях рекомендуется без замечаний.

«Ну а поскольку речь у нас идет о массовых однородных случайных событиях, то они подчиняются определенным закономерностям, а именно – вероятностным закономерностям…» Хотелось блевануть от его мерзкой рожи, его теории вероятности, от того, что сегодня понедельник, от слякотной погоды за окном, от того что лекция только что началась. Брежнев помер некстати совсем, а траур по его коммунистическому телу срывал нам с друзьями «пивную вечерю».

«… ну а такого порядка событие настолько маловероятно, как если бы можно было предположить, что прямо сейчас откроется дверь и в нашу аудиторию зайдет красная обезьяна!», – лектор на долю секунды замер, потеребил сизый нос и опасливо посмотрел на дверь аудитории. Кажется, что ему не давали покоя лавры образника.

Повернувшись к окну и набрав в щуплую грудь воздуха для форматирования следующего набора умных фраз, он не увидел, как дверь аудитории бесшумно открылась, и на пороге появился Пилипчук, студент неблагонадежный во всех отношениях, недисциплинированный и неуспевающий почти ни в каких дисциплинах. Отпечаток того, что он делал вчера вечером с «вероятностью» до утра, был написан на его одутло-красном лице. Был он с жуткого будунища, а с морозца лицо его имело густо малиновый цвет. В довершение к этому одет он был в ярко-красный, даже скорее малиновый, огромный свитер крупной вязки, доходящий ему почти до колен.  В тот же момент, пока лектор пытался сформулировать следующие научные фразы, аудитория беззвучно загоготала, а кто не мог беззвучно, слегка присвистывал или похрюкивал, лежа на партах и трясясь всем телом. Профессор явно был озадачен такой неожиданной реакцией слушателей курса на его математические рулады и, немного смутившись, стал торопливо ощупывать ширинку своих засаленных костюмных брюк. Убедившись, что этот самый подлый элемент его костюма в порядке, он начал озираться и неожиданно обнаружил стоящего с ангельским видом у дверей студента Пилипчука. Очаровательная улыбка, которую излучал Пиля, была направлена на то, чтобы разбудить самые лучшие человеческие чувства этого математического сухаря. Его лицо транслировало в зал бесконечное чувство вины и преданности математике, потому как прогул лекции был намного более сложной проблемой по сравнению с опозданием, и попасть на свою последнюю парту почти под потолком 56-й аудитории он был намерен во что бы то ни стало.

– Можно войти, Александр Сергеевич? – робко спросил Пиля, потупив при этом взгляд как «вавилонская девственница».

Лектор, презрительно поджав губы, счел нужным дальше развить сюжет:

– А вот скажите, например, любезный, какой математической величиной случайности вы оцениваете вероятность вашего попадания в эту аудиторию? – математик решил выставить его дураком в отместку за срыв лекции и при этом блеснуть остроумием.

– Почти на сто процентов, учитывая все ваши лучшие человеческие качества, такие как доброта, участие, поразительная проницательность, а в свете решений 26-го съезда Коммунистической партии Советского Союза об улучшении качества вузовского образования в стране, это просто сделать необходимо, Александр Сергеевич, а? –  улыбалась красная обезьяна.

– Здорово! – плюхнулся рядом со мной за парту Пиля, предварительно взбежав по ступенькам 56-й аудитории прямо под потолок. – Видал петуха этого крапчатого, он материалы 26-го съезда не читал! А в решениях съезда ничего про улучшение качества вузовского образования нет! – жарко шептал возмутитель спокойствия любителей математики. – Не может же член партии прилюдно признаться, что не выполняет решений съезда и что не хочет улучшить качество нашего с тобой образования, здорово я его? –  глумился Пиля.

–  А ты то откуда можешь знать про решения этого чудного съезда? Что там есть и чего там нет? Что, когда пивом разгонялся, ставриду на газете с этими решениями чистил? Откуда познания такие? –  мое воображение было потрясено Пилиными сведениями о партийных планах. Это на него не походило никак.

–  А я в прошлую сессию по истории КПСС выучил только это, потому что ботан с другого потока мне на своем экзамене этот билет пометил – он ему достался. Я вообще-то концепцию стопроцентной вероятности сдачи любой дисциплины изобрел при минимальных усилиях! Не печатает же препод на каждый экзамен новый комплект билетов. Подхожу к аудитории, где другой поток сдает, кошмарю ботана, он метит мне свой билет и говорит на выходе, что в нем! Я учу только один билет и практически стопроцентно сдаю! Клево? Так этот последний, представляешь, козлопас, не мог ручкой испачкать или на худой конец ногой наступить, побоялся. Он козу свою зеленую по рубашке билета размазал и базу под это подвел! Это он отмазку такую себе заготовил на случай палева, что мол, сорри профессор, это насморк был у меня! Так даже у меня бы фантазии на такое не хватило! Говорит, что профессор не дурак, он бы след от ручки заметил и все рукотворные метки бы удалил. Понять, что это было сложно сразу, но когда он мне все это рассказал, я руки полчаса после экзамена мыл, Штирлиц хренов. – Пилю понесло.

– А сегодня, прикидываешь?! Опоздал то я чего? До утра с гаражными мужиками на Преображенке Бахуса славили. Утром, думаю, не буду пропускать – сегодня всего-то три пары, отсижу как-нибудь. В институт опаздываю, выбежал на улицу, руку поднял, копейка ржавая тормозит. Сажусь. Гони в Гороховский, говорю, а сам мутный еще, – спички есть, говорю, прикурить? Голову поворачиваю, чур меня! На месте водилы бандерлог сидит и щерится. Вот я думаю и допился, «белочка» что ли у меня, а он вдруг заговорил человеческим голосом; негр за рулем сидит, оказалось. Привет,  говорю ему,  компанейро!  Как тебя в бомбилы то угораздило? Отец, говорит, у меня третий секретарь в посольстве Зимбабве, воспитание у нас такое: деньги на роскошь, на джинсы и диски сам должен заработать, а стандартных карманных денег ни на что не хватает, страна у нас бедная, хоть род мой к королевскому близок. Пока ехали, рассказал, что учится в Патрисе Лумумбе, что важным человеком станет после учебы в СССР. Сразу богатым, да еще и родня в карьере поможет. В общем, говорит, если лет через двадцать в Зимбабве занесет, не исключено, что мой портрет на деньгах наших и увидишь. У нас всегда так, как новый правитель — его на деньги, чтоб в лицо помнили. Приходи тогда, говорит, прямо сразу во дворец. За этими приятными разговорами, въезжаем мы во двор родного МИИГАиКа. Лихо развернул копейку негр на зимнем дворе, и прямо к лестнице институтской ее и причалил. А как раз перед первой парой там народу много стоит, курит. Я рублик кинул ему на панель, и, было, выходить, а он мне: «Погоди, ручка изнутри отломана, не выйдешь, пьяного вез недавно, выходил он нервно, что отломил, я только утром увидел. Сейчас открою». Выбегает по-шустрому, машину оббежал и на глазах половины института открывает мне негр дверь да еще поклонился, скотина, зачем-то и лыбится. Что мне делать? Я вышел чинно, по плечу его похлопал и медленно, степенно, со своим картонным дипломатом по институтской лестнице с важным видом поднялся. В общем, произвел фурор. А на лестнице утром курят все, кто в институт никогда не опаздывает: и преподы, включая нашего замдекана, все морды ботанические и весь цвет комсомола нашего, все стукачи, старосты и отличники хреновы. Рейтинг мой как жизнелюба подскочил, конечно, у понимающих людей, а вот вожаки комсомольские подтянули меня к себе прямо в холле и в четверг на заседание пригласили, кажется, «рабство» шить собираются, или что-то типа этого. Еле ушел от них сейчас, а в четверг выгонять меня будут из комсомола, разворот реально серьезный!

Учиться в техническом вузе в начале 80-х гг. прошлого века было неимоверно сложно. Дисциплина железная, требования к процессу жесткие, десять прогулов – отчисление, два хвоста – и пока, до встречи в армии! Когда пить пиво и интересоваться противоположным полом – вообще непонятно, несмотря на прущие гормоны. Комсомол был реально карательной структурой, а отчисление из него влекло за собой практически неизбежное отчисление из института. Если в деканате еще можно было как-то пропетлять со справками липовыми, закрыть прогулы донорскими днями, наврать что-то, то в комсомоле все было очень жестко. Не катило. А в судилищах этих комсомольских – сплошь лицемерие, так как имели они план по взысканиям. А самым несправедливым здесь было то, что борцы за нравственность сами, погрязнув по уши в пьянстве и разврате, жестко судили рядовых борцов за объединение мирового пролетариата, опираясь на двуличный «кодекс строителя коммунизма». И всегда выполняли этот план!

–  Ладно, – говорю, – дождемся, до четверга что-нибудь придумаем, ты версию пожалобней обкатай в башке своей беспокойной, и пошли что ли пиво пить в «Трюм»?

– Слушай, может мне эпилепсией удивить ленинцев этих, вечно молодых? Пусть испугаются! Пока скорая приедет, я их по уши в слюнях и соплях своих перемажу, спасать то они меня по-любому обязаны, комсомольцы ведь! А потом, когда уже спасут, куда меня убогого из комсомола выгонять?

За этими разговорами мы спустились в смрадный подвал – типичную совковую пивную, забитую народом до отказа. В лицо пахнуло смесью дешевого курева и кисляка.  В грязном помещении было всего-то два хромых столика, заставленных грязными кружками, остальные любители dolce vita просто плотно стояли, держа кружки и закуску прямо в руках. Сидячих мест в такого рода заведениях в принципе не было, и культивировалось здесь исключительно самообслуживание. Приткнуться на комфортное место в пивной было очень важно, потому как это сильно могло скрасить отдых. А уж иметь стол – несказанно лучше, чем держать кружки на весу, в проходе, там, где все тебя толкают. Только мы взяли пиво, как товарища моего вдруг странно поволокло в сторону, голова его накренилась, потом вывернулась назад, он стал пятиться, стучать зубами и оседать, изо рта потекли слюни, взгляд остекленел. Охнув, его неловко подхватил под мышки обросший поддатый дядька, так как мои руки были заняты нашими полными кружками.

–  Дайте сесть, человеку плохо! –  дядька дюже оказался сердобольным. – Вставьте ему ложку в зубы, чтоб он язык себе не прокусил!

Как найти ложку в стоячей пивной, где не только не едят, но даже кружку пустую порой найти всегда проблема? Советчиков, разбирающихся в симптомах эпилепсии, оказалось очень много, все с интересом лупились на происходящее, раздавая бесплатные советы, и каждый был готов принять посильное участие. У алкашей фантастическая взаимовыручка, и как бы Пиля не сопротивлялся, в рот ему все же засунули свернутый жгутом чей-то грязный носовой платок. Руки его накрепко зафиксировали за спиной. Приступ сразу же прошел, и вскоре мы уже сидели на облупленной батарее за самым лучшим стоячим  столом, который нам моментально освободили сердобольные пьянчуги, а интерес к нам быстро был потерян.

– Дай пиво мое, – сплевывая, сказал лже-эпилептик, – уроды поролоновые! Кто тряпку в рот засунул? И ведь не отобьешься от этих айболитов-дружинников!

– Я бы, например, лучше постоял, чем платки алкашные обсасывать, а если б не поймали тебя на лету, в Склиф бы поехал? У меня то руки заняты были, я бы пиво бросать не стал, денег-то больше нет! –  я пытался привести аргументы, доказывающие нерациональное поведение собутыльника.

– Поймали бы точно! Я эксперимент социальный поставил, смотрел, испугаются в четверг комсомольские изверги или нет? А что, тебе плохо за столиком-то? – товарищ мой явно культивировал в себе талант актера.

–  А ты только представь себе, как комсомольцы тебя спасать будут! Они тебе и клизмочку поставят, и дыхание изо рта в рот сделают, нацелуешься! – я, конечно, тихо «подъелдыкивал» своего друга, но тайно хотел поселить в душе тревогу, потому как считал, что затея с эпилепсией в комсомольском комитете – идея в принципе неудачная, и вопросов она больше рождает, чем решает.

А позже мы, уже осоловевшие от смрада, болтали всякие глупости, качая ногами, сидя на теплой батарее, и потягивали невкусное разбавленное пиво. Как выяснилось, звонили вчера Пилекаше наши друзья, которые учились на курс старше. Они на неделе уехали в Звенигород – подмосковный пансионат «Поречье» – подальше от нудных родителей, поближе к портвейну и легкомысленным телочкам.

– Девок – море, говорят, что спортсменки заехали, винища закупили несколько ящиков, пива свежего. Приглашают и просят презиков побольше купить, это единственное, чего в сельмагах нет, поедем? До четверга вернемся, есть две липовые справки от преображенского районного терапевта! – Пиля заискивающе заглядывал в глаза.

Я обычно был падок на такие авантюры, уговаривать меня пришлось недолго, решили поехать, а по дороге зарулили в Сокольническую аптеку. Очередь была большая: бабушки с рецептами, калеки какие-то – полно народу разного. Я встал в очередь, скромно стою, Пиля по залу шарится, среди старушек аптечных, скучает. Вдруг замечаю, атмосфера как-то неуловимо напряглась, поворачиваюсь – точно! Дебильная дружелюбная улыбка, взгляд безумный, сопля из носа висит, слюни текут, народ напрягся, поглядывает на мен –  все же вместе зашли. Друг мой исполнял свою любимую публичную роль «дауна», и, поняв, что стал центром внимания, стал восторженно тыкать в витрину пальцем, и талдычить: «Аскорбинку! Хочу аскорбинку!» и глупо гоготать.

«Вот дебил», – подумал я, но теперь вынужден был подхватить его глупую затею, став ему прилюдно объяснять как маленькому: мол, денежек у нас мало, и вот только если сдача останется, куплю тебе аскорбинку. А народ у нас сердобольный, смотрит на меня неодобрительно уже: вот, жлобина, зажал убогому и ущербному копеечную аскорбинку. «Проходите без очереди ребята, покупайте, мы не торопимся», — расступившись, так решает толпа. Я, смущенный людской добротой, подойдя к прилавку, лихорадочно оцениваю кобелиные способности всех своих товарищей, считаю и сбивчиво произношу:

– Шесть больших упаковок презервативов, пожалуйста!

Лица калек начинают вытягиваться, а «даун» сзади, не желая выходить из роли, начинает биться в истерике и истошно орать:

– Шесть! Шесть! Я не выдержу шесть! – аптеку мгновенно парализовало в шоке и ожидании развития сюжета.

В воздухе гулко повисла  тишина, фраза собралась в моем мозгу сама собой, мгновенно:

–  Хочешь аскорбинку? Значит потерпишь!

Как выходили на улицу, помню плохо, хотелось на выходе не свалиться или не лопнуть на ходу от смеха, но вышли с достоинством, мимо окаменевшей публики. Смеялись уже без зрителей, всю дорогу до Белорусского держались за животы.

В переполненной Звенигородской электричке можно было стоять, даже поджав под себя ноги, то есть, просто висеть зажатым телами. Тесно было так, что все равно вниз ты не падал. Руки были прижаты к телу по швам, и поднять их не было вообще никакой возможности, даже для того, чтобы почесать нос. Поэтому обычный номер для электрички и метро отменялся. А начинался он, как правило, с того, что рылись мы друг у друга в волосах, покусывая в пальцах «добычу». Со стороны это зрелище напоминало двух заботливых обезьянок, ищущих блох. Народу вокруг становилось обычно ощутимо меньше. Но народ, к нашей радости, и так активно покидал электричку по мере удаления от Москвы, и ближе к концу этого путешествия, мы и так удобно расположились на сиденье у окна. Достав по бутылочке «Жигулевского», оставшийся путь провели в доброй беседе за пивом.

Компания в «Поречье» оказалась на удивление очень веселой, а Пиля почти весь вечер, изображая Ленина, стоял на тумбочке в трусах, как на броневике, толкал картавые речи и глупые тосты, пока всем не надоел. Не забыл он, кстати, наизусть процитировать и решения 26-го съезда КПСС, включая и выдуманное им сегодня. А когда публика изрядно от него устала, его «случайно забыли», закрыв на соседском балконе, часа, кажется, на полтора. После балкона красная обезьяна показывать пингвина уже не захотела, а тихо заснула, будучи пьяной, на кушетке в углу, сиротливо обняв подушку. Спортсменки, выражая весь вечер участие и готовность к экспериментам, вдруг все одновременно стали собираться уходить: завтра подъем и утром тренировка. Более близкое их знакомство с десятком реальных пацанов мы перенесли общим хуралом на завтра, когда начальник их команды уедет в Москву. Я двинулся спать в соседний номер, который все называли «девичьей светелкой», поскольку давало уже знать о себе количество выпитого, а гомон шалмана уже постепенно и так стихал. В трехместной комнате, где мне нашлось место, двое несостоявшихся Ромео уже почти угомонились, и я с размаху хлопнулся в свободную кровать и зарылся с уютненькую постельку. Все участники коллективного сна, зевая, пожелали друг другу «спокойной ночи» и начали готовиться к встрече с Морфеем, несколько неудовлетворенные сегодняшней не очень удачной охотой на сладкоголосых сирен. Последние минутки перед тотальным погружением мне захотелось полежать с открытыми глазами, в комнате было не очень темно, и глаза к темноте быстро привыкли. Спустя непродолжительное время, дверь неожиданно, тихо проскрипев, открылась, и из ярко освещенного проема двери в комнату проскользнула стройная девушка. Сон у нас сняло как рукой. Сразу. У всех. На цыпочках, не включая света, тайная соблазнительница крадется в центр комнаты и начинает неспешно раздеваться. Ясно, что либо дверью, либо этажом, подгулявшая красотка точно ошиблась. Снятые вещи она аккуратненько складывала на стул, стоящий у одной из кроватей. Все трое, лежа в темноте, боялись шелохнуться и лупились во все глаза на нежданный стриптиз, так что светились они, глаза, в темноте как у котов. Напряжение достигло точки апогея, не было слышно даже нашего дыхания. В голове у каждого пульсировал вопрос: «К кому? Кто счастливчик? Кому повезет?» Обольстительница, оставшись в одних маленьких трусиках, встав посреди комнаты,  погладила острые титечки  и, сладко потянувшись, произнесла: «Ой, девки, мужика-то как хочется!»

Взрыв, который последовал через долю секунды после этого чистосердечного признания, даже хохотом было назвать нельзя, ощущение было такое, что в здание попал Тунгусский метеорит. Все трое упали с кроватей от гомерического смеха, корчась на полу и держась за животы. Красотка вылетела из комнаты в одних трусиках, но никто даже не видел, открывала ли она дверь.  Можно было подумать, что всем троим это приснилось, если бы не оставленные ею чудненькие лифчик, кофточка и брючки, так до конца нашего отдыха и не нашедшие свою хозяйку. Но как почти голая девушка бежала по коридорам и куда она после этого делась, так и осталось неразгаданной загадкой, такой же, как и кто же эта повелительница нашей эрекции?

А следующим днем для расширения зоны эротического контакта с отдыхающими пригласили мы девчонок-спортсменок в снежки поиграть и в снегу поваляться с продолжением. И поиграли, и посмеялись так, что еле выползли из леса, а вернулись домой все побитые, в синяках и с подбитыми глазами. Мужскую команду эти фурии сначала рассеяли беглым, потом загнали непрерывным огнем в снежный овраг и частично на деревья. А после, обездвиженных в снегу и висящих на деревьях пехотинцев, беспощадно расстреляли снежками в упор.  И вот тут-то некстати и выяснилось, что это не просто девушки-спортсменки, а сборная Московской области по гандболу, приехавшая на сборы. И почему их видом спорта раньше никто не поинтересовался? Вот и пришлось теперь нам всем почувствовать уже на личном опыте, что бестии эти вообще никогда не мажут, а лепят маленькие крепенькие снежки и кидают точно в цель, как из пулемета. На крыльях и элеронах всей мужской команды остались обильные следы от побоища, а проигрыш был катастрофический, со счетом не меньше, чем 100:0. После окончания этого разгромного боя Пиля, сидя задницей в сугробе и прикладывая окровавленную ледышку к разбитой брови, причитал:

– Я им сегодня ночью покажу гандбол! Только до кровати кого-то доволоку. Шесть пачек еще не хватит!

–  Кто много говорит, тот мало делает! С такой драной рожей надо еще суметь кого-то уболтать попетрушиться! – я старался разозлить своего друга. Мой урон значительно был меньше: несколько синяков на груди и руках.– Вот на хрен ты мурло свое красное из-за березы столько раз высовывал, как тетерев на току? Я вон упал в сугроб и мертвым притворился, ну сделали несколько контрольных, и стало неинтересно амазонкам этим мертвяка расстреливать. А ты как зайчик в тире, из-за березки зырк, зырк. Вот они тебя с кайфом и с оттяжечкой! Сколько раз в харю свою обезьянью принял? Раз восемь? Они же снайперши, а знаешь, как красное на белом возбуждает?

Вечером, когда уехал начальник команды, спортсменки оказались совсем не дуры выпить и покурить. Глазки у девчонок многообещающе зыркали, дзинькали бутылки, звенели стаканы, в комнате от сигаретного дыма мог бы теоретически висеть топор. Шалман постепенно подходил к самому долгожданному моменту. Несколько парочек уже образовалось по углам комнаты, остальные веселились, как могли.

«Девки, а кто из вас лифчик вчера оставил в «светелке»?» – веселился неугомонный Пилипчук, надев белый бюстгальтер поверх знаменитого малинового свитера и пританцовывая опять на тумбочке. Подбитый глаз светился как у циклопа, а выпитый портвейн сильно увеличил его кровообращение, поскольку лицо опять было пурпурным. Он явно искал жертву для отмщения за свой урон в снежной битве. Но по всем народным приметам пока желающих принять на себя весь удар Пилиной вендетты не обозначилось. Также его текущий неуспех у дам был явно напрямую связан с его поэтическими перкуссиями типа «Любаня, я тебя отбарабаню». А более тяжелые его шедевры вроде «Приходи Маруся с гусем, пое..мся и закусим» перевели его в группу бесперспективных для уединения самцов и в разряд неромантичных пошляков, поэтому шансы его быть обласканным кудесницами гандбола сегодня таяли, стремясь к абсолютному нулю.

Мне в собутыльницы досталась самая красивая из гандболисток, сидящая рядом. Она уже игриво сверкала глазками, меля всякую чушь. Вслушиваться в ее трескотню мне было лень, потому как все разговоры ее были про какие-то квалификации, сборы, соревнования.  Я старался сделать специально для нее участливое лицо, а сам думал: «Ну когда же ты наговоришься?». Обычно, самым верным способом в такой ситуации было бы ливануть ей портвейну пару раз и, когда она потеряет бдительность и стыд, ненавязчиво оттараканить ее в «светелку». Но в таком деликатном деле самым главным было точно выдержать баланс между пьяным оглуплением объекта сексуальных вожделений и его рвотным рефлексом. Но в своей массе девушки-спортсменки были очень в этом «сбалансированы», и по мере разбора самцов и осоловения от портвейна, постепенно перемещались поближе к «девичьей светелке» и другим свободным номерам. Логично, что бесперспективный Пиля в этот раз оказался нечетным и поэтому, как и прежде, уснул на кушетке, подмяв под себя подушку. Наиболее похотливые парочки всю ночь успокаивали гормоны. Ну а поскольку у большинства эти гормоны перли отовсюду, шести больших упаковок не хватило уже к утру.

– Чему вас могут учить в физкультурном институте? Физкультуре? Бегать и прыгать? Снежками в бубен попадать? Да бегай так, без института! – я почему-то пытался задеть самую красивую гандболистку. Электричка неслась через снежные заносы зимнего Подмосковья в столицу. Мой вечно пьяный друг досыпал с открытым ртом, прислонившись к замерзшему окну свистящего и гремящего поезда. Моя хищная подружка трещала без умолку, перетараторивая поезд:

– Мы с подружкой в автобусе едем до метро от института нашего, заболтались, а напротив дядька с теткой сидят, смотрят на нас непрерывно. Я не замечала, подружка тоже, так и ехали до конца. Подъезжает к Преображенке автобус, встаем мы все одновременно, и я нос к носу сталкиваюсь с преподавателем нашим самым зловредным. Он смотрит на меня зло, ведь за полчаса дороги мы с ним умудрились так и не поздороваться. А я, дура, знаешь что выдала?  «Ой! Игорь Арнольдович! А я Вас одетым не узнала!» Все бы хорошо было, только препод с женой в автобусе ехал. Вот теперь с ужасом экзаменов жду.

«Странно, что спортсменки в массе своей такие дурры», — подумал я, а еще мне подумалось, что глупость и красота – это очень удобный в каких-то ситуациях коктейль.

В четверг уже ровно в девять утра мы с Пилипчуком стояли у дверей комитета комсомола института, переминаясь с ноги на ногу. В проеме соседней двери, неподвижно замерев, стоял огромный монгол, при ближайшем рассмотрении оказавшийся студентом аэрофака, бурятом по имени Бадма. Случай  его был известен всему институту: он поборол больше 50 китайцев в институтской общаге, и, похоже, у него тоже сегодня был судный день. Дверь распахнулась и вышел Ларин, главный комсомольский идеолог, своего рода Ришелье от юных ленинцев.

–  Так, разбираемые здесь? А ты, Пилипчук, с адвокатом пришел? На адвоката твоего у нас, конечно, плацкарта в зале не предусмотрена, но путевку в армию и ему тоже можем выписать, в Афганистане воинов-интернационалистов перманентно не хватает.

– Ты не умничай, Райкин! Дело порожняковое шьете корешу моему, так хоть не юродствуй! Знаешь, иммунитет-то твой только в этом коридоре действует, а то мы можем и поправить тебя махновскими методами, – меня давно злил этот полированный комсомолец, и я заметно нервничал. Пиля обреченно молчал, потупив взор.

Ларин с улыбочкой попятился обратно к двери, распахивая ее сзади себя и открывая обзор в комсомольское чистилище. Из коридора открылся вид на огромный кумачовый стол, заставленный графинами с водой, и сидящие вокруг стола вершители судеб людских, готовые к экзекуции. Члены комитета комсомола института – это человек двадцать плакатного вида молодцев с остро отточенными карандашами в руках, в наглаженных рубашках с галстуками. Морды у них были плотоядными.

– Прошу! Заходите вместе, товарищи! Бадма, не замирай! – глумился с ехидной улыбочкой Ларин. Он напоминал мне забойщика скота, который точно знает, что сейчас неминуемо со скотиной произойдет. И скотина тряслась, но понуро шла на забой.

Пиля и Бадма, подволакивая ноги, проследовали на экзекуцию. Я хлопнул друга по плечу: «Держись!»

Они скрылись за дверью пыточной. Пиля вошел в зал гордо, как комиссар на расстрел, а  бурят – ссутулившись и  опасливо оглядываясь. У него был такой вид, как будто его ведут в газовую камеру и забыли предложить перед этим помыться в душе. Он был очень бледен, и его лысая огромная голова с плоским лицом была похожа на большой уличный плафон. К сожалению, этот потомок Чингисхана насколько был здоров, настолько же и туп. Он учился на аэрофаке и по окончании этого факультета должен был бы стать специалистом по аэрофотосъемке, но никто и представить себе не мог 170-килограммового летающего бурята с фотоаппаратом. А силен это батыр был неимоверно, от природы, да еще ко всему борьбой национальной бурятской занимался. Ел он только мясо и сало, даже чай, и то с салом и молоком по-монгольски пил. Мощь из него перла неимоверная. Вот и вышел он как-то в общаге в коридор на запах жареной селедки из кухни. Блюдо такое китайцы и вьетнамцы культивировали тогда: селедка жареная, вонь на этаже неимоверная! Вышел и сделал замечание китайцам: воняет, мол, перестаньте. А подданные Мао Цзе Дуна нацелены были дожарить свою вкусняшку и хамить ему начали. Много их было, а Бадма был один и тупой. В общем, толкнули его китайцы зря. Сколько их потом драться с ним прибежало, никто так и не посчитал, несколько десятков или около того, но все полегли, как один, пока летали по коридору. Он их, говорят, даже не бил, а просто собирал в охапки и отбрасывал. Менты потом приехали, стыдить его начали: зачем, говорили, граждан поднебесных лупишь? Засмущался бурят, убраться решил и всех китайцев побитых собрал, рассортировал и обратно по комнатам разнес. Отвезли его на составление протокола. Все отделение милицейское хохотало, хлопали его по плечам, бицепсы трогали, но в протоколе все же написали: «Кидался в общежитии китайцами»

А из комсомола его тогда исключили за неверное осознание слова «интернационал» и  деградацию морального облика молодого строителя светлого коммунистического будущего.  Его самая ужасная беда была в том, что не умел он говорить вообще, а поэтому никак прояснить свой некомсомольский поступок он так и не смог. Не смог потому, что был тупой, и еще парализовало его от страха. Вылетел из комсомола и автоматом из института, а  когда уходил в последний раз, дверью железной входной институтской врезал, что она винтом загнулась, да так, что ее полностью переваривать пришлось потом. Через много лет, говорят, несостоявшийся летучий фотобурят стал шаманом, и, как знать, может это ему комсомол и обязан своим бесславным концом?

С Пилипчуком вожакам комсомольским пришлось намного сложнее, повозиться с ним пришлось. Ему на заседании этом шили международное дело о социальном унижении темнокожих трудящихся Африки и мелкобуржуазной эксплуатации борющегося с империализмом африканского пролетариата в личных целях. Хуже тебя за все время, у нас, говорят, только Бадма и был. И негр вроде был настоящий, и событие вроде как было, но так переврать реальность могли только комсомольские вожаки. Но Пиля был не бурят и его не парализовало, и постоять за себя мог сполна:

– Я своим трудовым рублем помочь решил африканскому пролетарию, оказавшемуся в трудном финансовом положении. Он хоть из рода королевского, а учиться в СССР приехал и не пошел за длинным рубликом к родне своей империалистической, и не стал спекулировать шмотками да дисками вражескими, а решил мозолистой рукой, как Маркс учил, заработать честным трудом. А то, что в землю кланялся, так у них, у зулусов, обычай такой, сгибаться, «до скорой встречи» означает.

В общем, понесло опять его, наговорил он им коммунистических штампов, процитировал все первомайские транспаранты, приплел решения 26-го съезда. И проканало! Простили Пилю, не хватило фантазии комсомольской, как косяк ему сформулировать, как кракозябру ему вывести, всего-то на вид ему поставили, за буржуйские замашки. «Наши люди в булочную на такси…»

Времена тогда хоть и были совсем бесхитростные, но очень насыщенные событиями и интересные. Мы были беззаботны и веселы, разыгрывали всевозможные сценки на улице, в институте, иногда спонтанно, иногда спланированно. В те года, наверное, этим мы покрывали отсутствие иных развлечений, типа ночных клубов, которые появились намного позже. Самым любимым образом Пили по-прежнему был «даун», а я при нем автоматически всегда становился опекуном. Пустит друг мой соплю на публику, пританцовывая, и талдычит: «Пыва хочица, братик! Пыва!». И проколов почти никогда не случалось. Только однажды какой-то доктор-профессор, честно стоявший в очереди за портвейном, мне, как брату больного, строгий выговор сделал, и стал брать с меня честное комсомольское слово, что я юродивого поить портвейном не буду.

– Им, микроцефалам, – сказал доктор, показывая на Пилю, – вообще пить нельзя, им противопоказано!

– Да сам ты, дядя, микроцефал! – мой друг неожиданно вернул себе осмысленное лицо и сурово сдвинул брови, надвигаясь на побледневшего доктора. – Дауна микроцефалом обзывать! Учебники перечитай! Авиценна хренов!

Доктор забыл купить портвейн и, пятясь, испуганно удалился. Мы гоготали тогда без остановки. Времена были беззаботные…

Даниил Котовский

 

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*


*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Забытые времена

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*


*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>