информационное агенство «Экзистенция»

Он точно знал, откуда взялись черти (часть первая).

«Триптих» театра «Мастерская Петра Фоменко» и литературные источники спектакля.

pushkin 

 

                                                                               «Картины во фламандском вкусе».

«Вся поэма исполнена ума, остроумия, легкости, грации, тонкой иронии, благородного тона, знания действительности, написана стихами в высшей степени превосходными» — так писал о Графе Нулине Пушкина Белинский. Заменив иронию на самоиронию, цитату без кавычек можно печатать как рецензию на Графа N  Фоменко. Еще добавить о прекрасном владении актерами стихотворной ритмикой, об их обаянии.

Пред нами первая часть спектакля – как блестяще сыгранная интродукция перед исполнением симфонии. Как выполнение лацци, показ способностей труппы перед разыгрыванием представления. Для тех, кто не рассматривает первую часть лишь как прелюдию к серьезному и мудрому разговору, понимание его закрыто. Тогда можно написать, что третью часть нужно вообще убрать, она как-то не подходит этому режиссеру «Бедная критика, она любезности училась в девичьих, а хорошему тону в прихожих…» 

Театр стилизованный, шутливо подмигивающий из прошлого. Театр с помощью иронии, прощающийся с прошлым. Травестируя мир уютных спектаклей между «Деревней…» и «Триптихом». Мир изящного движения, красивого человека.

Критика, современная Александру Сергеевичу, восприняла материал Графа Нулина как слишком легкий, легкомысленный по содержанию и форме. Однако поэма, воплощенная в жизнь в два утра (13 и 14 декабря 1825 года), обрамлена работами над Борисом Годуновым и Евгением Онегиным (В это время пишутся главы «Деревня» и «Именины»). Время написания поэмы пропитано объемом историзма.

 

Театр – ожившая картина. Актеры разобраны «на амплуа», которые создадут смысловые линии сквозь весь спектакль:

 Граф N неизвестный… хромающий франт, как Мефистофель новый. И Меф, как Лепорелло – сторож, спутник, как Нулин — искуситель. Карен Бадалов.

Наталья Павловна — супруга. Донна Анна — любовница. Тень Гретхен — тень мечты. (Галина Тюнина).

Пушкин-Лидин, Дон Гуан, Фауст – грани Гения. Кирилл Пирогов

 Героиня без духовных метаний, близкая к земле, яркая, острая, как ток, Лаура и Параша, субретка. Мадлен Джабраилова.

Иностранец. Слуга, гость с того света, дважды: Командор. Наполеон. Олег Нирян.

 

Серебряные колокольчики из темноты зовут в действие. Симультанная сцена развернута вертикально в пространстве, глубина небольшая. Действие существует вкруг зрителя звуками. Площадки, расположенные иерархически, создают образ иконостаса: на одной высоте находятся “картины” спальни помещицы, Нулина и походный привал мужа; Снизу гостиная и слуги. Над всеми – автор; Чуть ниже “ангел”, позже купидон. Преодолевая путь по лестницам  до спальни Натальи Павловны, графу придется спуститься в глубину своего желания и подняться. Освещая теплым светом клочок величественного полотна  на исторический сюжет, крадется вверх, спускается вниз, сбегает вниз, крадется вверх  по лестнице в двухмерной плоскости. Размахивая руками занося ногу для спуска, выше предыдущей ступеньки. Движение на ощупь. Гротескный барельеф.

Текст кружится над актерским ансамблем, вылетая то от одного, то от другого, создавая анекдот. Лукавый водевиль. Как в интродукции, темы будущей симфонии лишь намечены прозрачной праздничной акварелью. Живая речь, живой румянец, легкие ножки актрис, ироничные романсы под теплые акустические звуки.

Здесь скука обыденная как пыль с фортепиано. Жизнь деревенская, припудренная бытовым эротизмом, затянутая в корсет пера светского повесы. Ведь автор этой истории Лидин. Вот тема третья – дух творца. Где Гений есть, где Сатана? Герои в сотворчестве с автором разворачивают ситуацию и рождают текст. Позже с этой книгой,  образом Той Единственной Книги Бытия мы встретимся… и будет она в руках Мефистофеля. Но если бес может читать прошлое, как протокол, то Гений способен создать.

Действие полифонично, внимание прыгает, производя изящные реверансы… на слуг “в передней” и на распевание арии, охающей, вздыхающей. Жест театрально подчеркнут, костюм исторический. И на этой симультанной картине схваченные яркие  штрихи: лошадь для супруга; рюмка водки, поданная к слову для смягчения; парики графа. Полифоничность угаснет в последующих частях, как задушенное пламя камнем. Уже геометрически строго простроенная линия взгляда, уведет нас за процессией монахов-бесов.

Пространство первой части проваливается в мраморный объем ступеней и переходов. Объять взглядом невозможно. Врата в никуда. Тайна в тенях. Мы знаем это пространство, нам скажут – обман. Герои петляют между недосягаемостью и полем виденья. Птицей ночной возвышается на углу Лепорелло – сторож, ход времени и его остановка – каждые полчаса «второго половина», колотушкой – напряжение. Ночь синяя, наполненная запахом лимона и лавра. Испания в кастаньетах и песнях, стуке каблучка по мостовой…  камень о камень сыплется, шпаги свистят и вздрагивают металлическим грохотом.

 

                                                                                             «Дон Гуан – испанский Фауст»

Гете и Пушкин представляют собой две точки кристаллизации в истории, когда национальная словесность обретает  устойчивую структуру.

«Миф» — комплекс моральных черт получает в «Фаусте» Гете и «Каменном госте» Пушкина биографию, и вместе с ней часть души творца, и оправдание.

Многочисленные легенды средних веков рассказывают о грешнике, одержимом тягой к чувственным наслаждениям, отдавшем себя во власть порока, нечистых сил, наказанном судом божьим и человеческим. Образ искателя истины со временем менялся, но древние легенды считали само познание тяжким грехом, а тяжелую расплату за познание неизбежной. Сюжетная схема: рыцарь склоняет к сожительству беззащитную поселянку, а потом бросает ее опозоренной и несчастной – стержень многих легенд, часто имела дедуктивный и сатирический характер.

Мифологические корни двух героев одни.

 

                                                                                                         Преобразование мифа Гете.

Дьявол перестает быть сугубо теологической фигурой, став вместе с тем литературным персонажем. Весь он не в обмане словом, а в намерении, в узости цели – получить душу «Что он любви вовек не ведал, Как бы написано на нем». Обман в относительности правды. «Жизнь видна не дальше черта». Гете создает не демона с рогами, а человека, способного выглядеть умным и приятным. «Арктический фантом не в моде». Чем более человек не чист душой, тем более приятным Мефистофель может ему казаться. Расчетливый, спокойный, в меру доброжелательный. Сделки с ним не могут быть выгодными и развернутся они красиво, мистически, катастрофично для просящего. Человек должен настойчиво попросить «сгубить себя», у всех есть законы.

Ф: Опять стучится кто-то. Вот досада! Войдите. Кто там?

М: Это я.

Ф: Войди ж.

М: Заклятье повторить три раза надо.

Ф: Войди.

Взяв миф о средневековом алхимике, Гете наделил его мечущейся душой человека позднего возрождения  «Сильней и полновластнее, чем Гений», «Я червь слепой, я пасынок природы», и окружил “античными” хорами. Они действуют за одного человека: 

Без мыла лезет, егоза. Умеет пыль пускать в глаза

А врать-то, врать-то как горазд! Я знаю, он проект продаст.

Хор голосов окружает, обволакивает “солиста” сцены. Гретхен приходит в церковь, на утро после ночи с Фаустом. Её основная песня звучит на фоне спора хоров ангелов и злых духов, уж очень напоминающих эринний.

Интересна сцена гостей на Вальпургиевой ночи. Один из них «Бывший гений своего времени», видимо прообраз Наполеона в спектакле. Так каждый восхвалением себя, вливает ноту в диссонансную песнь.

«Сон в Вальпургиеву ночь»

Основная краска – отчаяние – грех. Скука, выросшая в масштаб ада. Красным росчерком по шее тема Гретхен. Будто в прошлом и в вечности одновременно. Недоступная тень мечты. Фантом чистоты. Победа Мефистофеля – Она с ним. Она как Эвредика при Аиде.

Фауст, будто запутавшись в памяти, забыл «прекрасен только настоящий миг»

Фауст Пирогова – врубелевский Демон. Дух в смятении. Вечный поиск не обретенного идеала.

Лилово-черным с бубенчиками бесовские силы.

В гулкой парадной зале вечность проводят за шутками. Земля под ногами на Лысой гетевской горе – начищенный мраморный пол фоменковской парадной залы ада. Стильные порождения вечности с легким налетом гротеска. Пудрой на белых лицах. Рты разинуты. Страшны не ужимками и прыжками монашков под кастаньеты. Спокойны. Правдой, псевдо-правдой, видимостью, металлом Бродского, загнанного под лопатку.

Цинично и со вкусом, жестко, точно. Как в темном зеркале: Гете с чертами грифелем подчеркнутыми.

Ночь Гете Вальпургиева с персонажами – материализованным хаосом. Меф здесь почти инкогнито его не узнают среди средневековой вакханалии. Фоменковская нечисть – ансамбль. Принимают гостя, разыгрывая пьеску под дирижирование Меф-ибн-стофеля. Пюпитры пустуют, все знают… Делетантизмом…  прикрываются. Они ведь шутники.

Прогресс? Да. Еще во времена Булгакова.

Как мазь для Маргариты, здесь зелье, разгоняющее кровь из рога изобилия. Инициация.

Пьет Фауст зелье, иль сел на хвост – звук, сорванный с верхушки крика человека провалившегося очень глубоко. Глухо. Глухо.

 

Тень Жуковского, как стук шагов командора.

Поэтический мир вымысла, увлечение старинными поверьями и религиозной мистикой. Интенсивное освоение Гете, к 20м годам, плывет по руслу романтизма. Жуковский переводит «Лесного царя», «Посвящения» к «Фаусту» под заглавием «Мечта. Подражание Гете», затем этот же перевод без указания источника  включает в поэму «Двенадцать спящих дев». Жуковский-романтик  смягчает язык Гете, погружает слово в изумрудно-сизую дымку. Он задал тон, в котором многие последующие годы воспринималась немецкая поэзия.

При жизни Пушкина «Каменный гость» не издавался и существовал в виде рукописи. После смерти писателя текст был переписан и отредактирован дважды. Редакция текста, используемая в спектакле театра «Мастерской Фоменко», произведена Жуковским.

Дописаны две последних стиха первой сцены:

Проклятое житье. Да долго ль будет

Мне с ним возиться? Право, сил уж нет.

Это слова Лепорелло. Что отсылает нас к «прообразу» его, ворчливому и набожному Сганарелю.

 Если переводчик прозы — раб автора, то переводчик поэзии – соперник. Атмосфера сочных темных красок, рисунок, динамика — все, что может захватить в «Лесном царе» звучит, мерцает (см. Приложение). Человек, заглядывающий за грань этого мира широко открытыми глазами. Эта тема звучит в Фаусте Пушкина и Фоменко. Души, открытые для спасения обладают особым зрением.

Ф: Заметил, черный пес бежит по пашне?.. Ты в нем не видишь ничего?.. пламя за ним змеится по земле полян.

Вагнер: А этот след – оптический обман.

В «Лесном царе» ритм копыт коня, как ритм прялки в песне Гретхен. Ребенок заглянул по ту сторону, он видит, и значит, ненадолго задержится в этом мире. Как Гретхен заглянула – и скоро лишится не только покоя. Как стук в дверь Мефистофеля, ей трижды предостережения. Предчувствие, история Варвары, любовная песнь. 

Ритмика и мистицизм Жуковского пронизывают «Сцены из Фауста» Фоменко. Ход времени и барабанный бой.

                                                                                                                        Евгения Вуль

Продолжение следует.

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*


*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>